Тимофей Яровиков — настоящий рок-н-рольщик: максималист, нигилист и немножко панк. Всё, как в фильмах Гая Ричи, только круче, потому что — сложнее. Судите сами: его сокровенное желание — властвовать нам головами. Но что у него самого в голове? Анжелика Зайцева препарировала сознание кумира молодёжи. В течение недели мы публиковали интервью с Тимофеем. Сегодня — ставим точку.

— Слышал, как люди говорят строчками из твоих песен?
— Да.

— Приятно?
— Скорее, странно. Я никогда до конца не могу поверить в то, что люди вот так проникаются песнями, что мои песни для них что-то значат. Я вот, например, с этими песнями живу, пою, мы их играем постоянно, и иногда они для меня вообще ничего не значат. Не то, чтобы приедаются. Просто в какой-то определенный момент они перестают что-то значить и, вообще, напрягают. Бывает, попросят на концерте сыграть, а я не хочу. Не хочу и не буду, потому что не чувствую ее сейчас. А вот завтра у меня настроение изменится...

И когда я это вспоминаю, я могу понять, что для этих людей она значит столько же, сколько для меня. А если я впервые вижу, что в ком-то песня находит отклик, люди её цитируют, слушают... Или, бывает, идешь по подземному переходу — ба! — они ж мою песню играют, думаешь: «Нифига себе!».

— И что же странного в том, что люди тебя цитируют?
— Да не знаю. Мне это кажется игрой какой-то. Или глупостью (смеется).

— А если твои слова более точно выражают мысль или ощущение?
— Ну, значит, я — автор афоризмов. Все просто.

— Вот так и приходит слава народная.
— Рок-н-ролл — это самая народная музыка сейчас, вообще-то. Ну, и бардовскую песню тоже можно приплести сюда. Ну, и шансон тоже. До наших дней ведь дошли народные песни. «Ой, то не вечер», например. И что, у песенки у этой не было автора? Был. Может, и не один. Может, их пяток было: сидели ребята где-нибудь в чистом поле на заставе, говорили: «Сейчас на нас татары как понабегут! А давайте песню сложим перед смертью!» — «А давайте!». Сели, блин, и давай «складывать».

— Бардовская песня сейчас не так популярна, как рок-н-ролл.
— А ты походи на бардовские концерты, посмотри, сколько туда людей приходит.

— Да, вроде, одни и те же лица.
— Ага, у нас на рок-концертах, значит, всегда разные...

— Это секта просто, — замечает Ира.
— Ну, да, — соглашается Тимофей. — По большому счету, секта. На рок-концертах поколения сменяются постоянно. То есть каждые два года — когда со сцены смотришь в зал — замечаешь, что люли поменялись. Возрастной ценз остается тот же самый — в зале молодежь. А те, кто становится постарше, просто уползают в конец зала, садятся за столики, пьют и слушают. Но они не уходят. Потом они, конечно, все равно уйдут — работа, семья, свои дела.

— Как проще мысли выражать — стихами или прозой?
— Ну, как... Матом (смеется). Мысль изреченная есть ложь. А мысль, изреченная матом, есть, по крайней мере, очень экспрессивная ложь. Матом вообще можно выразить все, что угодно. Но это будет дешево. Поэтому я предпочитаю эвфемизмы.

— Рифмовать?
— Ну, понимаешь... Вот тебе чем лапшу удобнее есть: вилкой или китайскими палочками?

— Руками.
— Вот. А цивилизованные люди, вроде китайцев, делают это с помощью приспособлений (смеется). Им вилкой несподручно лапшу кушать, а палочками — сподручно. Тебе удобно руками, мне привычнее вилкой, а китайцам — палочками. Чем лучше кушать лапшу? Каждый решает для себя. Чем легче выражать мысли? Мне — словом. В какой форме? Да в любой — поэтической, прозаической. Запросто. Тут как мысль попросит. Можно обойтись и прозой, без всякой поэзии. Но люди хотят поэзии, на! (смеется). По-настоящему хорошую мысль очень трудно выразить в любом виде.

— Приведи пример того, что удалось.
— (Задумался)... Блин, как тяжело отвечать на эти вопросы... (Снова задумался). Ну, я же автор, я же все люблю! Да много чего удалось, что мне бы нравилось. Очень часто мне нравится нечто, что не нравится больше никому (улыбается). Да вот хоть «Эдип».

— Написан просто, а в нем — космос?
— Ну, не знаю, как насчет космоса, но там наворочено много. Он у меня «вконтакте», в заметках. И приписка потом к нему. Ох, можешь посмотреть, что в четырех строфах «нафигачено». Можно, знаешь, издать сборник стихов, а к нему — здоровенный том комментариев в придачу. Но, вообще, вещь должна быть понятна сама по себе, без всяких там комментариев. Хотя, если ты не знаешь, кто такой царь Эдип, то тебе не сильно-то интересно будет читать. По мне, так это вполне расхожий образ. А мне большего и не нужно. Я люблю простыми словами выражаться. Я вам еще на «Мартконтакте» говорил: «Пишите просто, как для...».

— Будешь в редакции «Вестника Мартконтакта» на ближайшем фестивале?
— Не знаю. Если пригласят — буду. Вообще, театр — для меня уже пройденный этап. Не работаю я там уже. Слава Богу. Писателем — да, наверное, буду. Всю правду напишу (злорадно).

— Ты поэтому в журналистику подался?
— Да я не подался никуда... Мне сейчас хорошо. Я занимаюсь тем, что умею и люблю — я пишу. Я большой графоман и не стыжусь в этом признаться. А в музыке я дилетант. Итальянское слово «дилетант». Кто это? Это человек, который получает удовольствие от того, что он делает. Так что я большой дилетант и большой графоман — человек, который любит писать и получает от этого удовольствие. И, по-моему, я вполне на своём месте (довольно улыбается). Я комфортно себя чувствую и жалею только, что получается мало работать.

— Займись вплотную музыкой.
— Музыкой — это, конечно, хорошо. Я бы хотел заниматься только музыкой, но... Но!

— Что посоветуешь молодым поэтам?
— Убить себя об стену. Если не получится сразу убить себя об стену, можно продолжать еще писать. Но недолго. А потом попробовать опять убить себя об стену (смеется).

— Неужели у нас все — бумагомаратели?
— Нет, не все. Есть очень талантливые люди. Но им тоже нужно периодически пытаться убить себя об стену. Молодым поэтам нужно больше по ... давать. Нужно им, как в детстве, «а-та-та!» (хохочет). Мне в свое время делали «а-та-та!» — и я так за это благодарен! Но мало делали. Я, блин, дурак, даже книжку успел издать (смеется).

— В перерывах между «а-та-та»?
— Ну, как бы да. Я сказал: «Все, не надо мне "а-та-та", я сам себе друг, товарищ и брат и сам все могу», и издал книжку. И сейчас думаю, что зря я это сделал.

— Стыдно за нее?
— Местами. Много мест, где мне за неё стыдно. Ну, не то, чтобы стыдно, — я не отказываюсь ни от одной строчки, но давайте помнить о том, что далеко не все строчки были хорошие. Если бы в книжке этой трети две «порезать», а остальное переписать — было бы замечательно.

— Есть ли толк от литературного фестиваля «Пластилиновый аист»?
— Толк от него есть! Периодически мы можем туда придти и вдоволь посмеяться (смеется). Это цинично по отношению к молодым авторам, но я помню себя в эти годы, надо мной тоже смеялись, и это было правильно. А так, там периодически бывают интересные авторы, они оттуда выползают и их можно попытаться отследить. Вообще, это, конечно, правильно. Должны быть поэтические фестивали, где молодые поросли и недоросли могут показать свои опусы. Другой вопрос, каким должен быть фестиваль? Смысла в таком «Пластилиновом аисте», какой он сейчас...

Нет, смысл все равно есть! Главный смысл в том, что многие молодые авторы, которые туда приходят, читают свои «произведения», получают хороший нахлобуч и больше никогда не пишут. Если так происходит, это очень здорово — им помогают убиться об стену. И если автор убивается об стену, о, слава Богу!

— Взял бы молодых и талантливых авторов под свое крыло?
— А зачем?

— Помочь!
— Лучшее, что я могу сделать для молодых и талантливых, — это сесть с ними и бухать. Но давайте меня пожалеем, я сопьюсь — меня не хватит на всех молодых и талантливых. Их, может, и немного, но я уверен, что бухать придется много, чтобы я смог их чему-то научить, если я вообще могу их чему-нибудь научить. Главное в поэте знаешь что? Чтобы человек был хороший! (смеется).

— Это не только в поэте главное.
— Во-от! Очень важная мысль! Можно не быть поэтом (и лучше НЕ БЫТЬ поэтом), но быть хорошим человеком. Бывают «г...но люди», но хорошие поэты. И довольно часто бывают. Я, например, в этом случае иллюзий на свой счет не испытываю. Я ценю правду. А если по-честному, то я...

— Ну, ладно! Бог с ней, с поэзией. Сейчас ты где работаешь?
— Я отдал театру семь лет своей молодости. Не знаю, с пользой ли для театра, с пользой ли для себя? А театр я не люблю и не любил никогда, поэтому, наверное, правильно сделал, что ушел. Начал работать сразу же, как ушел из театра. И мне здесь — 222.by — нравится, потому что этот сайт — единственное место в городе, где позволено и приветствуется существование авторской журналистики. Я слышал, что этот сайт называют маргинальным, оппозиционным... Я вообще панк, поэтому всё в порядке, всё сошлось.

Насчет оппозиционности... Я не знаю, что такого оппозиционного на нашем сайте. Оппозиция — это, по-моему, люди, которые идут во власть. Мы ни за какую власть не боремся, и «нафиг» она нам надо! Мы просто хотим говорить правду! Максимум — это борьба за власть в умах людей. В этом смысле мы — оппозиция тупости, ограниченности и некоторой закостенелости мышления. Говорить нужно обо всем правду. И при этом я совершенно честно могу заблуждаться — я это прекрасно понимаю.

— Ясно, Тимофей! Спасибо тебе за интервью!
— Спасибо вам! Пока!
— Пока!

P.S. Калі два чалавекі сварацца, а адзін мае сумленных 55 адсоткаў рацыі, дык вельмі добра і няма чаго тузацца. А хто мае 60 адсоткаў рацыі? Гэта цудоўна, гэта вялікае шчасце, і няхай Пану Богу дзякуе. А што б сказаць пра 65 адсоткаў рацыі? Разумныя людзі кажуць, што гэта вельмі падазрона. Чэслаў Мілаш. (рэд.)

Беседовала А. Зайцева