22 мая состоялся бенефис актёра и режиссёра Могилёвского драматического театра Владимира Алексеевича Петровича. Зрителям была предложена «лебединая песня с антрактом», объединившая пьесы «Вовка-морковка» Николая Коляды и «Предложение» Антона Чехова. Такой выбор для 50-летнего юбилея казался странным и не логичным. О чём же, наконец, решился сказать Петрович?

Действие началось за кулисами. Первое впечатление — рабочие позабыли убрать занавес. Зрители, сидевшие впотьмах, выхватывали короткие фразы и недоумевали: «К чему это всё!?» Начало бенефиса затягивалось. Впрочем, обстановку разрядили аплодисменты. Их сорвала реплика: «Твою мать!», — обращённая к некой «Наташке помрежу». И, хотя зритель в очередной раз громко напомнил о себе, актёр не спешил появляться не сцене. Темнота ещё больше сгустилась и в зале послышались нервные смешки. Наконец из недр сцены вырвался персонаж Владимира Петровича. Он был в... смирительной рубашке — неуклюжий и растерянный. «Петрушка» решил зал и приветливо зааплодировал во второй раз.

В первые минуты бенефис напоминал студенческий капустник. Всё вокруг бестолково, зато в центре внимания забавный Петрович. «Будет озорничать!» — решила публика в полной уверенности, что с ней заигрывают, потчуют ещё одним удобоваримым фаст-фудом. Поэтому вопрос актёра: «Куда все подевались?» — обращённый к залу, был воспринят как нечто само собой разумеющееся. Мол, чего удивляться, комедия-с...

В смирительной рубашке Петрович выглядел действительно нелепо: большой, сильный, а руки связаны — беспомощный. Актёр пытался танцевать, напевал весёлую мелодию, сорвал ещё одни аплодисменты, и неожиданно остановился, попросил зрителя развязать ему руки. Этот момент важен для понимания сути всей постановки. Предлагаем цитату из интервью В. Петровича от 13 мая (MyCity.by):

— Сегодня нас просят развлекать. Потому, что ради развлечения в театр идут люди и приносят деньги. Но, опять же, моё мнение, такой путь — деградация не могилёвского конкретно, а театра вообще. У театра совсем другая функция. И то, что сегодня её предпочитают не замечать, — самое обидное. В чём тогда смысл профессии?

Мы ещё вернёмся к этой цитате после того, как разберёмся с эпизодом. Актёр попросил зрителя развязать ему руки. Он как-будто сказал: позвольте мне делать то, что я хочу. Как только руки развязали — Петрович стремительно взлетел на сцену и кардинально изменил действие: не комедия, а трагедия (даже трагифарс) воцарились там.

И, как только эта метаморфоза стала очевидной, из зала послышался крик: «Надо было не развязывать»! Именно! Публике не понравилось то, что она не может контролировать действие. Она пришла на феерию, на бенефис, а получила откровение, исповедь лишнего человека — актёра, которого забыли в театре.

Смирительная рубашка, таким образом, — это метафора. Она символизирует те репертуарные рамки, в которые загнали актёра, с одной стороны, непритязательные зрители, с другой — администрация театра. Первым нужен удобоваримый продукт — фаст-фуд (быстро, дёшево, «вкусно»), а вторые требуют этот продукт производить. Вернёмся к интервью: «... ради развлечения в театр идут люди и приносят деньги. Но, опять же, моё мнение, такой путь — деградация не могилёвского конкретно, а театра вообще».

Массовое сознание загоняет актёра в клетку, сплетённую из пошлости и дешевизны. В ней его демонстрируют публике, словно диковинное животное. Так было в судьбе персонажа пьесы «Вовка-морковка» и, если судить по содержанию интервью, так было и в судьбе самого Владимира Петровича. В сценический образ актёру Могилёвского драматического вживаться было не нужно. На сцене от него требовалось только одно — быть самим собой. Поэтому те, кто после просмотра спектакля говорил: «Петрович, дескать, не сыграл!», — и правы, и не правы одновременно. Петрович действительно «не сыграл!» Он — прожил на сцене!

Поэтому так трудно бороться с искушением провести параллель между персонажем и актёром, и почти невозможно отказаться от убеждения, что именно сам Петрович — тот, кого забыли в театре: «Уставший, страдающий брат-актёр», тот самый «талантливый человек, который в театре не нужен, потому что там его не понимают. У него другой взгляд на жизнь, на профессию, на всё то, что его окружает. Он со странностями, а странности у нас, как известно, не приветствуются».

Персонажу Петровича повезло: ему «развязали руки». Актёр избавился от маски, остался человеком. Поднялся и ушёл за кулисы. Захотел вырваться, убежать, но сцена, на которой оставалась аккуратно сложенная смирительная рубашка, так просто не отпускала. Вновь цитата: «А я уходил два раза из театра. Один раз на год, а второй раз на два года — в другой театр, но потом опять возвращался». Почему?

Появилась надежда. Применительно к жизни юбиляра: «Стал режиссёром», т.е. развязал себе руки, думал, что избавился от смирительной рубашки, т.е. от необходимости играть в глупых бездарных пьесах. Но в жизни, как оказалось, не всё так просто: «Раньше, когда был актёром, не понимал: как это, нет пьес? — пожимает плечами Владимир Петрович. — Их тысячи! Десятки тысяч! Но одну единственную, свою, которая бы по-настоящему тронула за сердце, очень трудно найти!»

На сцене одиноко и актёру, и режиссёру, и это несмотря на то, что вокруг — зрители. Последних он не замечает: актёр и публика «сосуществуют» в разных измерениях. В духовном мире не пересекаются. Поэтому Петрович обращается не к залу людей, а к... невидимой собаке Жучке: «Эй, сирота бездомная!» Он не уверен, что публика его поймёт. Петровичу проще говорить с тем, кто не будет перебивать.

Собака вносит дополнительные элементы мистификации в действие первого акта. Её как бы нет, она просто подразумевается. Поэтому и всё, что происходит вокруг, — несерьёзная игра, мистификация. Не Петрович исповедуется, а вымышленный персонаж, которого не было никогда, а значит, и трагедии этой не было, и быть не могло, особенно в Могилёвском театре. Всё нереально! Именно такое впечатление складывается у зрителя. Правда, разбивается оно вдребезги сразу же, как только в конце первого акта живая собака появляется на сцене.

«Ни одна собака не проходит мимо меня, — Петрович обращается к залу. — Я чертовски добрый!» А это значит — каждая дворняга может выпросить у меня мой же кусок хлеба, каждый норовит вытереть ноги, оскорбить, унизить. Чтобы быть успешным, нужно быть жёстким, особенно — чтобы быть успешным режиссёром (вновь вспоминается интервью с актёром накануне бенефиса):

«Трудно быть главрежем в театре, в котором 20 лет был актёром. Понимаете, я варился в одном котле с другими актёрами. И вдруг стал режиссёром. Сразу возникли вопросы этические, моральные. Чтобы успешно их решать, нужно иметь другой характер. Прежде всего, нужно быть жёстким! Всегда приходится переступать через что-то... Поймите, — "переступать" не через человека, а через ситуацию! Да, режиссёр — это жестокая профессия!»

После монолога персонаж Петровича собирается уходить со сцены. Он собирается домой! И вновь неудачно — дорогу преграждает стена. Дома, оказывается, нет! Некуда идти! Что нужно понимать под этим понятием — «дом»? У актёра дом — театр, а Вовка-морковка сменил их уже 16. «В коллективе не уживался, был очень талантливым, жил как бы в ином мире, имел другие взгляды. Нет, он не был надменным, спесивым... и всё-таки: он был особенным».

«Особенный», и поэтому у Вовки много врагов. Поэтому с ним отказываются здороваться актёры того провинциального театра, в котором волею судьбы он оказался. «Пахнет мочой от него, говорят... мочой и вокзалом!» А режиссёры вместо Хлестакова дают роль поросёнка в детской сказке. Разве об этом мечтал он — дипломированный актёр?

Нет, не об этом. Но вырваться из заколдованного круга Вовка не может! Он должен вариться в этом театрально-балаганном котле до конца жизни. 16,17, 18...-й театры и все остальные, которые ещё ждут Вовку, — ничем не отличаются друг от друга. Везде репертуар такой, что «мухи дохнут», а хочется, чтобы было откровение, «что-то острое, злободневное, даже шокирующее — как "Не танцы"... Спектакль — высказывание! Мощное настолько, что всех пробило — стариков, молодых людей». Вот этого хочется Вовке-морковке!

И Вовка-шут протестует, превращается в Прометея, хватает аккуратно сложенную рубашку и мнёт её, это значит — отказывается играть продукт, который требуют зритель и руководство («обслуга, которая в каждом театре...»). Он словно говорит — заберите ЭТО, я больше ТАК не хочу! ЭТО — мусор. И в самый апогей протеста неожиданно, как мёртвый бриз, вырывается понимание бесцельности происходящего. Петрович складывает рубашку опять. Почему?

Он сменил уже много театров и понимает, что везде обслуга — «дерьмо», и что всё равно вместо Хлестакова придётся играть в «Трёх поросятах». Вовка столько лет ждал, надеялся и разочаровывался, что теперь просто боится что-то делать. Нет смысла! Всё равно будет так, как всегда! И опять шутовство, актёр опять пляшет и насвистывает. Хотите фаст-фуд? Да, пожалуйста! Вы — зрители — не слышите меня, не понимаете мою боль? Так получите продукт! Быстро и вкусно, а главное — дёшево!

В фильме знаменитого французского режиссёра Бертрана Блие «Актёры» есть эпизод: сцена в ресторане — актёр Жан-Пьер Мариэль тщетно пытается попросить официанта принести ему графин воды, но тот не слышит. «Ты просто не так кричишь...» — говорят актёру его друзья. «А как нужно кричать, чтобы безразличные люди обратили не меня внимание?» — задаётся вопросом Жан-Пьер и идёт за помощью к врачу. А тот в свою очередь советует: «Чтобы избавиться от депрессии, убейте зрителя, также как зрители убивают актёров своим безразличием».

Действительно — если зритель не понимает актёра, значит ли это, что виновен зритель? Не обязательно! Возможно, что «актёр не так кричит», плохо, не талантливо играет. И что в этом случае делать? Возненавидеть зрителя? Убить его? Напомним, что Вовка-морковка не замечает зрительный зал — публики словно нет, т.е. метафорически она именно убита, поэтому и обращается к собаке. Но это неправильно — «убить публику»! Ведь театра без неё нет. Как же быть?

Страх начинает «обуёвывать» персонаж Петровича. Вовка неожиданно понимает, что, возможно, он и бездарен, и глуп, и что многие годы заблуждался, вознося себя над толпой. Что на самом деле не зря он играет поросёнка в детской сказке. Страх «обуёвывает» и вынуждает искать ответы на самые «неудобные» вопросы. И в этот самый момент, когда Вовка-морковка переоценивает жизнь, звучит музыка Эмира Кустурицы и его рок-группы «The No Smoking Orchestra». «Мне обещали Хлестакова» — повторяет он как рефрен некой песни. Музыка Кустурицы — странная! Она по-цыгански весёлая и грустная одновременно... Складывается впечатление, что ты попал на праздник жизни — все вокруг смеются, но тебе не весело — оттого, что все смеются над тобой! Вовка-морковка...

Не Хлестаков, а именно «морковка» потому, что сирота бездомная, потому что чужой в театре. И зритель его не слышит, потому что актёр говорит не своим голосом... Нужен Петровичу не «какой-то другой театр», а именно свой — «без лжи и фальши». Театр идеальный, рождённый в мечтах и снах. Вовке обещает такой театр Некто, явившийся в темноте. То есть первый акт, несмотря на трагизм, всё же завершается «осторожным» оптимизмом. Вовка-морковка всё же получает надежду на роль. А вот — какую роль? Об этом во втором акте...

Второй акт, буквально, пронизан духом провинциального театра. Петрович, вопреки ожиданиям, попадает в старую кашу — до чёртиков классическую постановку по А.Чехову. Из тех, на которых «мухи дохнут». По-прежнему нет его роли, нет того, чего он так долго ждал...

Да, помещик смешной, он зрителям нравится. Но сам по себе этот образ провинциальный, статичный, мёртвый. В нём нет пространства для современного актёра, который безумно желает быть услышанным. Петровичу ничего не остаётся — у него просто нет возможности докричаться до зрителя. И это «отсутствие возможности» — современное состояние театра. Процитируем Петровича (интервью от 13 мая):

— На данный момент последняя моя работа — детская сказка, которая в театре отыгралась более 40 раз. Конечно, режиссёрские задумки есть, но, опять же... задумки непопулярные. Ну, поставлю, и что дальше? Мне жаль своих спектаклей. Сегодня только один из них идёт, правда — всё с меньшим успехом.... «Эти свободные бабочки». Такая, знаете ли, хорошая попса. А всё остальное сгинуло — Харвуд, Мрожек, Гельвер. Все серьёзные спектакли живут недолго — и это для меня, как для режиссёра, очень обидно. Я бы хотел, чтобы мои детища не исчезали так быстро.

Был бы провал, я бы сказал: «Ну, не удалось! Ну, извините, не получилось! Снимайте с репертуара!» Но я не могу сказать, что были только провалы! Конечно, можно было к спектаклям придираться и придираться... с точки зрения режиссёра. Но эти спектакли хорошие, качественные. Правда, то, о чём они говорят, сегодня публике не интересно. Сейчас — положи готовую конфету, ещё её и рассоси. Не хочется обижать зрителей, но, как ни странно, это так!

Зритель диктует условия. Спектакли ему нужны не для катарсиса, не для размышления, а для забавы. И с этим ничего не поделаешь, по крайней мере, сегодня. Это трагедия и это кризис современного белорусского театра, о котором много говорил Валерий Анисенко (директор театра Белорусской драматургии) на М.@rt.контакте и о котором, как нам думается, говорит на своём бенефисе и Владимир Петрович.

Однако, завершение бенефиса всё же обнадёживающее. В завершение вечера зрители увидели короткую инсценировку «Дом, который летает» с Владимиром Петровичем в главной роли. Если в первом акте человек искал дом, т.е. актёр искал театр, то в инсценировке всё наоборот — дом / театр ищет человека / актёра.

Первым попавшимся человеком, которого В. Петрович пригласил жить в доме, был Дмитрий Дудкевич (актёр драмтеатра — авт.). Петрович словно обращается к молодому поколению актёров: «Ребята, вам выбирать, в каком театре жить!» Однако, молодой актёр удивлён и нерешителен — будет ли ему комфортно в этом новом доме / театре, что скажут другие — ведь этот театр слишком ненадёжен...

Нет, Петрович не надеется на среднее поколение актёров. По крайней мере, именно такой вывод читается в сюжете. Возможно, повторимся, мы не правы. Но надежды юбиляра связаны с совсем юными, с теми, которые ещё только придут в театр. Ведь не случайно, в доме соглашается жить Маша, дочь Владимира Петровича, которая, кстати, выбрала профессию режиссёра.

Соб. инф.